• Новости

  • Архив

  • Самое популярное

  • Мета

  • Новое

  • Леонардо Лоредан


    Просмотров: 116

    75-й венецианский дож родился в богатой патрицианской семье Джероламо Лоредана и Донаты Доньи. Семья Лоредан известна в Венеции с 1015 г. Выходцы из семьи были купцами, дипломатами и военными. Доната, жена известного венецианского путешественника и купца Марко Поло, также происходила из этого семейства.

    Леонардо Лоредан не был блестящим правителем и не оказал особенно сильного влияния на судьбы Венеции, но его правление пришлось на самый тяжелый период ее истории, из перепетой которого она вышла практически невредимой; следовательно, в глазах своих подданных он неизбежно ассоциировался со спасением республики.

    В 1503 г. Леонардо Лоредан должен был принять дорогостоящий мир с Османской империей. Он расширил венецианское владычество на земли в Трентино, Фриули, Истрии и Иллирии. Ему пришлось столкнуться с Камбрейской лигой, которая втянула республику в длительную войну (1509 – 1517 гг.) на материковой территории.

    Леонардо Лоредан

    итал. Leonardo Loredan

    16 ноября 1436 г.

    21 июня 1521 г.

    Венеция Венеция

    Republic_of_Venice  75-й венецианский дож

    2 октября 1501 г. — 21 июня 1521 г.

    Предшественник:
    Агостино Барбариго
    Венецианские дожи
    Преемник:
    Антонио Гримани
     

    loredan-leonardo
    Отец: Джероламо Лоредан.
    Мать: Доната Донья
    Род: Лоредан
    Жена: Морозина Джустиниан
    Дети: Марко Лоренцо Лоредан, прокурор Сан-Марко.

    loredan-leonardo2

    В отличие от многих своих предшественников, Леонардо Лоредан не сделал карьеры адмирала или дипломата. Впервые он упоминается в 1480 году как прокуратор здания церкви Санта Мария деи Мираколи, затем недолгое время он служил подестой Падуи, а после этого практически всю жизнь провел в Венеции. 2 июля 1492 г. он избирается прокурором Сан-Марко.

    20 сентября 1501 года умер 74-й венецианский дож Агостино Барбариго.

    Перед выборами нового 75-го дожа народ дружно провозгласил своим фаворитом Филиппо Трона, хотя у населения больше не оставалось законного права выдвигать своего кандидата. Однако 26 сентября 1501 г. он тоже умер, и поползли обычные слухи об отравлении. Однако записи Марино Сануто убеждают, что игра велась честно — Трон был очень тучен.

    Выборы состоялись только 2 октября 1501 г., и избиратели в составе 41 человека назвали Венеции нового правителя, Леонардо Лоредана. Мало кто лучше него знал механизм машины управления, но чтобы выручить республику из того отчаянного положения, в котором она оказалась, штатского чиновника-аристократа, пусть даже искусного, было недостаточно.

    Годы достатка, как обычно, оказали свое тлетворное влияние, старинные законы против казнокрадства и коррупции действовали не так строго, как в былые времена, и Агостино Барбариго был не единственным патрицием, набивавшим свой карман за государственный счет. В попытках заставить его преемника строже придерживаться закона была придумана новая система. После смерти дожа немедленно были выбраны трое инквизиторов, которые проверили все его бумаги и разобрали все обвинения против него. Однако гидра коррупции и казнокрадства слишком разрослась, чтобы принятые законодательные меры могли с нею справиться, и злоупотребления продолжались.

    Отсутствие многопартийной системы не оставляло возможности контроля действий со стороны соперников, столкновения характеров и мнений, которое является неотъемлемой частью здорового политического организма. Замкнутая в себе венецианская олигархия никогда не была полностью свободна от межфракционной борьбы. В обычное время она не переходила известных рамок, но в начале XVI века напряжение внезапно достигло предела и выплеснулось кровавой волной насилия на улицы и площади. Нельзя сказать, что венецианцы потеряли способность забыть свою вражду ради защиты республики, в которой она так нуждалась. Всего через несколько лет новый призыв к оружию так же дружно и с готовностью нашел отклик в народе, как и прежде. Но народ ослаб, морально и физически, а ему, как никогда, требовалась сила.

    18 августа 1503 г. умер папа Александр VI. Чезаре, герцог Валентино, был так болен, что не смог попрощаться с отцом.

    Став в 1498 году кардиналом, Чезаре оставил неисполненными только два желания: установить жесткий контроль над Папской областью, особенно городами Романьи и области Марке, со временем ставшими почти независимыми, и выкроить для себя и своих детей в Италии светское государство. Первой из этих целей он с успехом добился в качестве гонфалоньера папской армии. Вторая цель тоже казалась близка, но внезапная смерть папы поставила ее осуществление под угрозу. Несмотря на болезнь, времени Чезаре не терял. Сперва он послал в Ватикан тайного агента с заданием добыть с помощью стилета ключи от папской сокровищницы и доставить хозяину ее содержимое. Затем, разжившись сотней тысяч золотых дукатов и значительным количеством серебряных сосудов, он отправил войска, чтобы занять Рим и принудить кардиналов к избранию нужного ему кандидата. Выбор пал на любимого племянника Пия III, который мог бы неплохо послужить честолюбивым планам, но Пий III скончался через месяц после избрания, и Чезаре столкнулся с новым затруднением — территориальными претензиями Венеции.

    Венеция увидела для себя удобный случай. Ее торговая гегемония внезапно рухнула, друзья и союзники ее бросили, границам непрерывно угрожали турки с востока и европейские правители с запада. Единственной возможностью выжить казалось возведение мощного бастиона, защищающего ее со стороны суши. Когда правители городов, взятых герцогом Валентино, бежали на венецианские территории, Венеция сразу выразила им сочувствие и предоставила убежище. Увидав, что везение Чезаре кончается, эти аристократы уверенно и более-менее одновременно постарались восстановить свое положение. Венеция оказала им активную поддержку, чтобы от их имени управлять их землями. К концу года знамя Святого Марка уже развевалось над Русси и Форлимпополи, Римини, Червией и Фаэнцей.

    Если бы был жив Пий III, возможно, венецианцев с позором бы выгнали. Но с его смертью они заручились сильнейшим влиянием на Священную коллегию кардиналов, и новым папой стал кардинал Джулиано делла Ровере. Предполагалось, что его застарелая ненависть к семейству Борджиа поможет восстановить государей Романьи. Сыграли роль и провенецианские настроения кардинала, благодаря которым он получил прозвище Венецианец.

    Однако этот человек не оправдал тех надежд, которые на него возлагались. Когда кардинал занял престол под именем Юлия II, он заточил Чезаре в замке Сант Анджело. Затем тот пленником уехал в Испанию, чтобы не вернуться больше никогда.

    Относительно Романьи папа Юлий II дал понять, что венецианцы там не более желанны, чем Борджиа. Эта территория всегда принадлежала Папской области и должна была вернуться к ней. Напрасно представители Венеции убеждали папу, что никто не претендует на его права викария этих земель, напрасно предлагали ему ежегодную дань. Юлий и слышать об этом не хотел. «Венецианцы надеются использовать нас, будто своего капеллана, — заявил он венецианскому послу Антонио Джустиниани в июле 1504 года, — но им это не удастся». Однако Венеция твердо стояла на своем. Если папе не удалось навязать свою экспансионистскую политику, оставалось отстранить его от дел.

    Двадцать один год назад, во время войны с Феррарой, так же отстранили дядю Юлия II, Сикста IV. Папа наложил на республику интердикт, но эта мера оказалась неэффективной. Если требовалось привести к покорности Венецию, требовались более радикальные методы. У Юлия не было ни военных, ни финансовых возможностей сделать это самому, зато они были у Людовика Французского и у Максимилиана Габсбурга. У них обоих имелись давние претензии на некоторые венецианские земли. И снова для разрешения сугубо итальянских противоречий приглашались иноземные армии. Впоследствии папа горестно оправдывался: «Венеция, — писал он Джустиниани, — и себя, и меня сделала рабами всех и каждого — она закабалила себя попытками сохранить, а я — попытками отвоевать. Если бы мы были заодно, мы нашли бы способ освободить Италию от тирании чужеземцев». Замечание было верным, но жалобами делу не поможешь, и к осени 1504 года Юлий II объединил Францию и Священную Римскую империю против Венеции. Договор подписали 22 сентября в Блуа, где всего лишь пять с половиной лет назад Людовик заключал союз с представителями республики. Формально этот договор еще оставался в силе.

    Leonardo_Loredan3

    Прекрасный портрет Лоредана работы Джованни Беллини, написанный, возможно, через год-другой после его избрания, изображает высокого, изнуренного человека лет семидесяти с тонким, нервным лицом.

    Leonardo_Loredan5

    В ноябре смерть королевы Изабеллы Кастильской и вопросы престолонаследия вызвали трения между Францией и Священной Римской империей и превратили договор в бесполезную бумажку, но к Риальто новости подоспели раньше. Впервые венецианцы почувствовали, насколько опасна их экспансионистская политика и какие последствия может причинить непримиримое отношение папы. В попытке умиротворить Юлия II они решили вернуть часть спорной территории, но не три основных города — Римини, Фаэнцу и Червию, в отношении которых оставались непреклонны. Со своей стороны папа, чьи надежды на вооруженное вторжение постепенно таяли, предложение принял, хотя и дал понять, что не успокоится, пока не доведет дело до конца и не вернет себе всю Романью.

    Успокоительные жесты редко приносят успех. Уступки, сделанные Венецией, показали ее слабость. Они не сделали отношение папы к Венеции более мягким, скорее наоборот. Его отношение к Венеции резко поменялось. Еще пять лет назад кардинал делла Ровере считался самым лучшим другом Венеции в Священной коллегии, теперь же папа Юлий II решил уничтожить Венецию.

    Правда, к тому моменту он уже мало что мог сделать. Вместо завоевания Перуджи и Болоньи он занял два города, которые, как и романские города, формально ему подчинялись, хотя их правители — Бальони и Бентивольи — считали себя независимыми и правили соответственно. Но ненависть папы к Венеции продолжала тлеть, и летом 1508 года разгорелась с новой силой. Первым из поводов к этому стало вторжение Максимилиана с его необъятной армией на венецианскую территорию. Император следовал в Рим на коронацию. Республику он предупредил об этом за год, требуя пропустить его армию и обеспечить ее, но венецианские агенты при дворе и вокруг него оставили своих хозяев в уверенности, что цель императора — отогнать французов от Милана и Генуи, а Венецию от Вероны и Виченцы, чтобы реализовать давние претензии империи на эти четыре города. Поэтому Венеция вежливо, но твердо ответила, что его императорское величество будет принят со всем почетом и уважением, если прибудет «без грохота войска и бряцания оружия». Если же он приведет военную силу, то принятые обязательства и нейтральная позиция, к сожалению, не позволят удовлетворить его просьбу. В то же время, опасаясь худшего, Венеция укрепила оборону Фриули, позаботившись, чтобы Максимилиан не принял эти меры за жест враждебности — обычная предосторожность в наше неспокойное время.

    Несмотря на это, разгневанный Максимилиан выступил. В феврале 1508 года он направил на Виченцу главный корпус своей армии, в то время как маркиз Бранденбургский повел несколько меньший отряд по долине Адидже по направлению к Роверето. Однако он встретил сопротивление более серьезное, чем ожидал. К этому времени Венеция приняла на службу двух кондотьеров из семейства Орсини: Николо, графа Питильяно, и его кузена Бартоломео д'Альвиано. Первый с помощью французов блокировал силы Бранденбургского, а второй с легкостью развернул самого императора. Через пару недель третья волна имперского наступления — тирольский отряд, спустившийся в долину Пьяве, в юго-западной части Фриули — также захлебнулась. Альвиано, разобравшись с Максимилианом, совершив форсированный обходной марш от Виченцы, нанес австрийской армии жестокое поражение, попутно захватив Горицию, Триест и Фиуме. К апрелю шестимесячное контрнаступление его армии прекратилось, на продолжение его не было денег, а Максимилиану не оставалось ничего другого, как заключить мир на три года, позволив Венеции сохранить завоеванную территорию.

    Вести об этих победах не порадовали папу Юлия II. Они пришли как раз в тот момент, когда он пытался полностью изолировать Венецию. Эти победы существенно усилили позицию Венеции, и папа пришел в ярость. Уже носились тревожные слухи о союзе с Францией и Испанией, которые тоже не хотели упускать своей выгоды. Затем, через несколько недель после заключения мира, Венеция приняла два решения, которые папа счел открытыми проявлениями враждебности. Во-первых, ему не выдали Джованни Бентивольо с помощниками, который после неудачной попытки вернуть себе власть в Болонье бежал в Венецию. Во-вторых, на освободившееся место епископа Венеция назначила своего человека, проигнорировав кандидата, назначенного папой.

    Второе действие рассматривалось скорее как дань местной традиции, но папа не склонен был так считать. Решив настоять на своих правах, «пусть даже это будет стоить мне тиары», он использовал все свое искусство дипломата, чтобы пусть не изолировать Венецию, но унизить ее так, чтобы она никогда уже не смогла вернуть свое влияние. Из Рима хлынул новый поток эмиссаров — во Францию и Испанию, к Максимилиану, в Милан, в Венгрию и Нидерланды. Все они везли предложения о совместной католической экспедиции против Венецианской республики и разделе ее владений. Максимилиан мог вернуть себе все земли к востоку от реки Минчо, которые принадлежали империи либо подчинялись дому Габсбургов, в том числе Верону, Виченцу и Падую, Тревизо с окрестностями, Фриули и Истрию. Франция могла приобрести Бергамо и Брешу, Крему, Кремону и все территории, которые Венеция получила по договору в Блуа девять лет назад. На юге Триана, Бриндизи и Отранто могли отойти к арагонскому дому. Венгрия, присоединившись к лиге, могла получить обратно Далмацию. Кипр достался бы Савойской династии. Феррара и Мантуя тоже получили бы все земли, которыми владели когда-то. Каждому что-то доставалось.

    Самому папе Юлию II достаточно было вернуть города, которые стали поводом для войны: Червию, Римини и Фаэнцу с подчиненными им замками. Но дальние его цели выходили далеко за рамки территориальных вопросов. Италия делилась на три части. На севере располагался французский Милан, на юге — испанский Неаполь, Между ними оставалось место для одного — но только для одного! — сильного и богатого государства. Юлий считал, что этим государством должна стать Папская область. Венеция как город могла выжить, если ей было угодно, но ее империю следовало уничтожить.

    От государств Европы не ожидалось одобрения такой политики, весомых причин для этого не было. Их мотивацией вступления в лигу была не поддержка папы, а поддержка друг друга. Максимилиан не мог бы вернуть потерянных земель без помощи Франции. Он уже выдвигал Людовику Французскому подобные предложения, безотносительно к действиям папы. Папе же не было дела до претензий своих потенциальных союзников — его интересовали только города Романьи, не интересовавшие больше никого. На прочие земли, которые союзники намеревались захватить, Венеция имела законные права, подтвержденные договорами, которые подписывали те же Франция, Испания, а недавно и Максимилиан, всего несколько недель назад заключивший трехлетний мир.

    10 декабря 1508 года в Камбре смертный приговор Венеции подписали Маргарита Австрийская, регентша Нидерландов (от имени своего отца Максимилиана) и кардинал Жорж д'Амбуаз (от имени короля Франции). Хотя папские легаты присутствовали в Камбре, формально Юлий не присоединялся к Камбрейской лиге до марта следующего года.

    Через три месяца венецианцы пострадали от пожара, что сказалось на общественных настроениях. 14 марта 1509 года, во время заседания Большого совета, Дворец дожей потряс сильный взрыв. Взрыв случился на расстоянии в четверть мили от палаццо Дукале, в Арсенале, где от случайной искры взлетел на воздух пороховой склад. Заседание прервали, и все присутствовавшие поспешили к месту происшествия, чтобы оценить ущерб. Положение было хуже некуда. Окрестности Арсенала превратились в ад. Многие дома рухнули, не устояв перед ударной волной, многие загорелись.

    Для спасательных работ люди собирались со всего города. Члены совета скинули свои мантии и подключились к спасательным работам. Делалось все возможное, но слишком велико было число жертв, и раненых, и оставшихся без крова. Конечно, поползли невнятные слухи про диверсию агентов Людовика. Совет назначил расследование, но оно ничего не дало. Венецианцы утешались лишь мыслью о том, что всего за сутки до взрыва четыре тысячи бочек пороху погрузили на баржи и отправили в Кремону. Если бы их отправку задержали на день, взрыв получился бы настолько сильным, что разрушил бы даже Дворец дожей. Но и так военный потенциал Венеции существенно уменьшился как раз в тот момент, когда следовало копить силы перед лицом надвигающейся бури.

    А тучи уже собирались. Промедление папы объяснялось тем, что он ждал, пока к союзу примкнут наиболее значительные участники. Он не желал брать всецело на себя ответственность за организацию союза, как случилось пять лет назад, когда его предприятие развалилось. Но когда, в марте, король Испании объявил о присоединении к лиге, Юлий больше не медлил. 5 апреля он открыто присоединился к союзу. Через девять дней Франция объявила республике войну.

    Теперь безопасность города находилась уже под серьезной угрозой, и венецианцы готовы были пожертвовать многим, даже национальной гордостью, чтобы только отвлечь союзников от их цели. Они пригласили в качестве посредников представителей Генриха VII Английского. Они даже предложили восстановить влияние папы в Римини и Фаэнце, но теперь папа и слушать не захотел об уступках. «Пусть синьория распоряжается своими землями, как ей заблагорассудится», — ответил он на это предложение. Тогда они отправили к императору специального посла, чтобы заверить его в искренней преданности республике и в том, что непочтительность последних лет была вызвана исключительно союзными обязательствами перед Францией. Теперь подобных ограничений нет, и они спешат предупредить его императорское величество об амбициях французов, которые те собираются осуществить за счет империи, и, пока не поздно, убедить не связываться с Францией.

    Такой подход не принес результатов. Венецианская дипломатия помнит более удачные переговоры, и никого не удивило, что Максимилиан не ответил на предложение. Теперь на Венецию шел строй союзных армий Европы, какого Италия еще не видела. Это воинство включало четыре наиболее значимые фигуры христианского мира. Союзников у Венеции не было, и положение ее было безвыходным. На заседании Большого совета в воскресенье 22 апреля дож Лоредан не скрыл этого от своих соотечественников, призвав их одуматься, позабыть о своих владениях и титулах и направить свои устремления к главной цели — спасению республики. «Поскольку, — сказал он, — если мы потеряем ее, мы потеряем прекрасное государство, Большого совета более не будет, и мы не сможем наслаждаться свободой». Сам он после традиционного пира в честь дня святого Марка (то есть через три дня) обещал подать другим пример, пожертвовав в казну всю свою посуду и вернув казне 5000 дукатов жалованья, оставив только 2000 на расходы. Он выразил надежду, что многие последуют его примеру. Выходя из зала, он выглядел стариком, едва сдерживавшим слезы.

    27 апреля папа Юлий II выпустил буллу, гораздо более грозную, чем его дядя 26 лет назад. Он громогласно возвещал, что венецианцы настолько раздулись от гордости, что оскорбляют соседей и вторгаются на их земли, не делая исключения даже для Святого престола. Они замышляют против наместника Христова на земле, они презрели законы Церкви и его собственные наказы в отношении епископов и священников, заключая их в темницу и отправляя в изгнание. Наконец, в то время, когда он, папа, собирал всех христиан против неверных, они использовали его усилия в своих интересах. По этим причинам он торжественно объявлял об отлучении Венеции и наложении на нее интердикта. Если в течении двадцати четырех часов не последует полной реституции, любому человеку или государству дозволялось нападать на нее, грабить ее или ее подданных, препятствовать перемещению их на суше и на море и причинять любой мыслимый урон.

    К новой угрозе Венеция отнеслась так же, как и к старой, отказавшись ее принимать и запретив публиковать ее на своей территории. Двое ее агентов прибили к дверям собора Святого Петра требование Венеции выслушать ее заявление на церковном соборе. Но теперь положение было куда серьезнее, чем во времена папы Сикста, и за папским гневом вскоре последовала другая неприятность, теперь в самом Риме. Там недавно, в обмен на большие денежные субсидии, удалось добиться поддержки сильной фракции, настроенной против папы. Ее возглавляло семейство Орсини, двое из которого сыграли важную роль в качестве кондотьеров. Весть об этой интриге вскоре достигла ушей папы, и он, воспользовавшись отлучением, подверг все семейство Орсини духовному наказанию, с которым они не могли не считаться. Теперь им пришлось не только прервать все контакты с Венецией. Деньги, полученные от Венеции, им вернуть не разрешили. Это пятнало честь Орсини, и, несмотря на святейший запрет, 3000 дукатов они тайно вернули венецианским посланцам.

    Отчаявшись найти союзников, венецианцы вновь попытались купить расположение императора, пообещав ему за союз 200 000 рейнских флоринов и военную помощь для завоевания Милана, но Максимилиан не ответил, свое слово император скажет только после начала боев.

    Пятнадцатого апреля 1509 года, всего через сутки после объявления войны, французские солдаты вошли на венецианскую территорию. Наемники под командованием Орсини, всей семьей сопротивлявшихся давлению папы, защищались так же успешно, как за год до этого отбросили армию Максимилиана. Они сражались яростно, и первые три недели, казалось, силы были равны. Однако 9 мая они так увлеклись, грабя только что отбитый город Тревильо, что прозевали момент, когда французы перешли Адду в паре миль западнее. Темпераментные кондотьеры начали обсуждать, как им поступить в таком положении, и не сошлись во мнениях. Альвиано, как более молодой и горячий, предлагал сразу помериться силами. Осторожный Питильяно резонно напоминал об инструкциях из Венеции, запрещавших ввязываться в бой с сомнительным исходом. Он предлагал потерпеть и подождать. Как старший, он мог бы настоять на своем, но Альвиано его не послушался и увел свою часть войска к деревне Аньяделло, где встретил французскую армию.

    Приказ к началу атаки отдал сам король Людовик. Сам ли Альвиано принял решение уклониться от битвы или его склонили к этому советами, неизвестно. Во всяком случае, он быстро послал гонцов за помощью к Питильяно, который находился в паре миль от него, поднял пушки на холм среди виноградников и открыл огонь. Венецианцы получили несомненное преимущество позиции. Дважды де Шомон, французский вице-король Милана, бросал свои войска в атаку. Первый раз — кавалерию, затем — полк швейцарских пикинеров. Но виноградники и оросительные канавы, отделявшие их от венецианских позиций, всякий раз тормозили атаку. Потом начался дождь, превратив истоптанную землю в месиво. Со своей стороны, Альвиано мог пустить свою кавалерию по более твердому и пологому склону, поэтому без труда отразил обе атаки и удерживал противника в долине, где его было удобно обстреливать из пушек, хоть они и были наклонены вниз.

    Если бы в этих обстоятельствах Питильяно ответил на многократные просьбы кузена о помощи, Венеция выиграла бы сражение и в истории республики эта победа заняла бы важное место. Но Питильяно не ответил. Он по-прежнему предпочитал уклоняться от битвы. Он словно не понимал, что за этим последует. Когда Альвиано еще удерживал превосходство, неожиданно показался король Людовик с основной частью армии, а сзади в то же время начал атаку французский арьергард. Окруженные с трех сторон, итальянцы не выдержали. Из кавалерийских отрядов два в беспорядке бежали. Пехоту, которой бежать было некуда, перебили на месте. Сам Альвиано, несмотря на жестокую рану в лицо, сражался три часа, пока его не схватили.

    Венецианцы потеряли около четырех тысяч человек, в том числе целый полк пикинеров, который привел в Романью другой кондотьер, Нандо да Бризигелла. Они полегли все до одного. Но дороже всего это поражение обошлось республике с моральной точки зрения. Большая часть кавалерии уцелела, так же как и несколько тысяч человек, находившихся под командованием Питильяно, не принявшем участия в сражении. Но наемное войско снова доказало свою ненадежность. Поскольку у наемников отсутствуют такие качества национальной армии, как патриотизм, защита семейного очага, надежда на удачу и поддержку родной земли или хотя бы страх наказания за трусость, они имеют свойство сбегать, как только исчезает перспектива хорошего заработка либо военная удача оборачивается против них. Питильяно ничего не оставалось, как бессильно и, как многие надеялись, пристыженно наблюдать, как дезертирует один отряд за другим. Те немногие, что остались ему верны, не составляли боевой силы, с которой он мог бы продолжать кампанию, даже если бы хотел. Ему оставалось только отступить к Венеции со всей скоростью, на какую он был способен.

    Вести о катастрофе добрались до Венеции 15 мая к десяти часам вечера. Марино Сануто посчастливилось присутствовать на обычном заседании savii, когда прибыл гонец. Он рассказывает, как воцарилась гробовая тишина, в которой прозвучали все подробности венецианского поражения, бегства Питильяно, имена убитых и раненых, знакомые чуть ли всему городу. Немедленно призвали дожа и сенат и, несмотря на поздний час, провели экстренное заседание. «Дож, — замечает Сануто, — выглядел полумертвым». Слухи расползались по городу, как пожар. Горожане спешили к Дворцу дожей, так что вскоре внутренний двор оказался забит народом. Все требовали официальной информации, надеясь, что правда не так ужасна, как слухи.

    Правда была еще ужаснее. К этому времени французы занимали все те земли к западу от Минчо, на которые они больше всего претендовали. А Максимилиан, хотя и собирался с силами значительно дольше, но было ясно, что слишком долго он не задержится. Все сухопутные владения Венеции уже были потеряны. Город оставался беззащитен, без всякой вооруженной силы, способной остановить этот грабеж. Большинство целей, которые ставила перед собой Камбрийская лига, было достигнуто единым ударом, остальные казались достижимыми в самом ближайшем будущем. И сама Венеция, окруженная предательски мелкой водой — разочарованная, деморализованная и жестоко униженная — имела мало шансов выжить.

    Столетием раньше венецианцы могли примириться с мыслью, что они прекрасно могут обойтись без terra firma. В те полные потерь времена они все еще оставались моряками, живущими торговлей с рынками Леванта и Ближнего Востока. Но времена изменились. Торговля с Левантом так и не восстановилась после падения Константинополя 1453 года. В Восточном Средиземноморье Венеция тоже больше не была хозяйкой. Хотя ее господство там было почти неоспоримо, колониальная империя превратилась в отдельные точки в османском мире. Если турки закрыли свои гавани, то и на более восточные порты надеяться не приходилось — там появились португальцы. Короче говоря, жить только морем больше было нельзя. Горожане, по большей части, смотрели на запад, на плодородные равнины Ломбардии и Венето, на бурно развивающееся хозяйство Вероны и Бреши, Падуи и Виченцы, на сухопутные и водные пути, связывающие их с торговыми городами Европы. В сухопутные владения вкладывались их деньги, с сушей связывались их надежды, и именно с суши их вытесняли.

    В сенате и Совете десяти шли разговоры о продолжении войны. Все соглашались, что на это потребуются люди и деньги, хотя никто не представлял отчетливо, где их можно взять. Генерал-капитану, проведитору Андреа Гритти и венецианскому ректору Бреши отправили письма с заверениями в том, что правительство не пало духом, и с призывом держаться. Однако два проведитора, специально назначенные, чтобы следить за перегруппировкой сил и ободрить разваливающуюся армию, отказались занять свой пост. Все в глубине души понимали, что с военной точки зрения, по крайней мере, на тот момент, положение было безнадежным. Интердикт тоже оказал свое действие. Сануто пишет, что 17 мая, в день Вознесения, не было обычных толп гостей-иностранцев, пьяцца Сан-Марко выглядела пустой и жалкой. Весь город погрузился в уныние. Сами венецианцы все же не бездельничали. Даже если враг не пройдет через мелководье, вероятность блокады была велика, и горожане использовали короткую передышку, чтобы пополнить запасы зерна и даже построить на плотах у берега временные мельницы. Выявлялись бродяги и подозрительные личности. Все входы в лагуну круглосуточно охранялись специальными комитетами, состоящими наполовину из аристократов, наполовину из простых горожан. С Максимилианом снова попытались договориться, сначала обратив его внимание на амбиции французов и пообещав 200 000 флоринов или, если он захочет, по 50 000 в год в течение десяти лет за то, чтобы он согласился стать «отцом и защитником» республики. Ему даже предложили вернуть все земли, забранные год назад. Но император не откликнулся. В начале июня его полномочные представители были чересчур заняты, принимая делегации из одного города за другим: Вероны, Виченцы и Падуи, Роверето, Ривы и Читаделлы. За это время венецианцев выгнали в Местре, и вся Ломбардия и Венето были потеряны. В то же время в апулейских портах восстановил свою власть король Неаполитанский, герцог Феррары снова занял Ровиго, Эсте, Монселиче и Полезине — район между рекой По и нижней частью Адидже, на который он давно претендовал. Маркизу Мантуи достались Азола и Лунато, а 28 февраля папский легат получил заветные земли Романьи — Римини, Фаэнцу, Червию и Равенну, с которых началась трагедия. Несмотря на договоренность, все венецианские чиновники в этих городах сели за решетку.

    Кое-где положение было лучше. В Тревизо сместили имперского наместника — его маленький гарнизон годился скорее для почетных караулов, чем для демонстрации силы. 10 июня над городом подняли знамя Святого Марка. Фриули тоже, большей частью, держалась твердо, жители Удине попросили у республики отряд страдиотов для защиты. И хотя Венеция городам, которые остались ей верны, оказывала различные милости, давала привилегии и освобождала от поборов, эти города не многое могли дать Венеции по сравнению с тем, что она потеряла.

    Потери Венеции и в самом деле были безмерны. Но шли недели, люди отходили от потрясения, вызванного битвой при Аньяделло и ее последствиями, и вскоре уже спрашивали друг друга, так ли велика опасность, как показалось сначала. Что касается миланских владений и победоносной армии Людовика, которая все еще наступала, не оставалось иного выбора, как отдать все земли, которые от Венеции требовали.

    Однако в отношении империи можно было выбрать более жесткую линию поведения. Максимилиан, как все считали, предоставив лиге свое громкое имя, после этого не сделал ничего. Армию он так и не отправил, а войну венецианцам объявил только 29 мая, через две недели после их поражения. Отстранение его имперских комиссионеров, Тревизано и Фриулини, прошло безнаказанно. Также просочились сведения, что он испытывает недостаток в средствах. Венецианцы задавались вопросом, стоило ли так просто оставлять свои города. Они оставили их, зная, что не в силах их защитить, но теперь так ли уж сильно они нуждались в защите? Они считали эти города ценой за существование своего независимого государства, как капитан бросает за борт часть груза, чтобы уцелел корабль (это сравнение не раз использовалось на заседаниях сената и Совета десяти). Теперь горожане не были в этом так уж уверены. Участники лиги остались такими же непримиримыми врагами республики, и если бы в ближайшем будущем они решили вовсе ее искоренить, то Падуя и ее города-побратимы могли оказаться жизненно важными для защиты лагуны. Более того, многие в оставленных городах предпочитали жить по венецианским законам. Они уже через несколько дней после перехода власти ощутили на себе тяжелую, лишенную сочувствия руку имперских хозяев.

    Уже в начале июля, почти через два месяца после Аньяделло, поступили первые сообщения о бунтах, стремящихся восстановить венецианское правление. Проведитору Тревизо, Андреа Тритти, направили приказ поддерживать восставших всеми силами, какие он только сможет собрать. В это же время поползли таинственные слухи о двух странниках высокого роста в белых плащах с капюшонами, которые под покровом темноты пришли с материка, проникли на заседание Совета десяти, затем до часу ночи беседовали с синьорией, а потом исчезли туда, откуда пришли. Несколько дней спустя, 16 числа, целая флотилия кораблей двинулась через лагуну к Фузине, в то время как остальные суда охраняли морские подходы к Венеции, следя за тем, чтобы никто не покинул город без разрешения. Сануто рассказывает, что на следующий день, рано утром, три телеги, тяжело нагруженные зерном, показались в Кодалонгских воротах Падуи. Германский гарнизон, не подозревая подвоха, опустил подъемный мост. Первые две повозки быстро прошли, но третья застряла, заблокировав мост. Вдруг появился отряд всадников и с возгласами «Марко! Марко!» бросился в ворота. Ландскнехты быстро оправились от изумления и принялись защищаться, но после короткой и кровавой схватки на главной площади отступили.

    Так 17 июля, пробыв 42 дня имперским городом. Падуя вновь вернулась под крыло льва святого Марка, и многие городки в окрестностях и в Полезине последовали ее примеру. В то же время еще один, недавно нанятый Венецией кондотьер по имени Лючио Мальвеццо захватил Леньяго — главный город на реке Адидже, — откуда угрожал Вероне и Виченце. Возможно, положение было не таким уж отчаянным.

    В середине лета 1509 года многие венецианцы задумывались, почему бы им не отобрать назад так поспешно сданные врагу владения, но даже самые оптимистично настроенные не считали, что это удастся сделать без боя. Стало известно, что Максимилиан стоял уже в Тренто, в нескольких милях от границы. Рано или поздно он появится, и новости о захвате Падуи только ускорят его появление.

    Так и случилось. В начале августа громадная и разнородная армия начала продвижение в сторону Падуи. Она двигалась даже медленнее обычного, потому что не хватало лошадей для перевозки пушек. На разных этапах следования к ней должны были присоединиться французская пехота и конница числом в несколько тысяч человек, отряд испанцев и маленькие отряды из Мантуи, Феррары и Папской области. Сам Максимилиан мудро решил пока посидеть в штаб-квартире, которую он устроил в Азоло, во дворце королевы Кипра, сбежавшей со своим многочисленным окружением в Венецию при первых признаках его приближения.

    Когда первые имперские части подошли к стенам Падуи, возникло легкое беспокойство, но прошел еще целый месяц, прежде чем подошла и подготовилась к бою основная армия. За этот месяц защитники успели укрепить город и запасти вдоволь продовольствия, воды и снаряжения. Теперь Питильяно, которому посчастливилось сохранить командование после недавней своей неудачи, собрал оставшиеся силы и повел на выручку осажденному гарнизону отряд, к которому присоединились 200 молодых добровольцев из числа венецианской знати. В их числе находились двое сыновей дожа Лоредана. Когда 15 сентября началась осада по всем правилам, город был уже готов к серьезной защите.

    Серьезная защита понадобилась. Две недели немецкая и французская тяжелая артиллерия била в северные стены, дробя их. Но каждый из приступов был отбит благодаря искусству и дисциплине солдат Питильяно, которых им недоставало три месяца назад. Наконец 30 сентября Максимилиан уступил. Неделю спустя он писал своей дочери Маргарите:

    Принимая во внимание огневую мощь и число защитников, которыми располагают венецианцы в этом городе, и великие работы по укреплению города, каких свет не видывал, проведенные ими, и поскольку у них насчитывается 15 000 хорошо вооруженных людей, мы, наши капитаны и наши советники согласились, что более разумно будет снять эту осаду, чем продолжать ее.

    Разумность этого шага была очевидна уже для всех. Император об этом знал, гордость его страдала. Часть своей армии под командованием герцога Ангальтского он спешно отослал, чтобы усилить гарнизоны других ненадежных городов и, если потребуется, применить там силу. А через несколько недель его армия потащилась назад через Альпы тем же путем, что и пришла.

    Венецианцы ликовали. Возвращение Падуи само по себе — победа, а уж успех против сорокатысячной армии — просто триумф. Но и это еще не все. 14 ноября Питильяно подошел к Виченце, которую герцог Ангальтский почти сразу сдал. Атака на Верону спустя неделю не удалась, но все больше и больше городов объявляли себя владениями Венеции: Читаделла, Бассано, Фельтре и Беллуно — на севере, Эсте, Монтаньяна и Монселиче — на юге.

    Последние три города Венеция отыграла в результате наступления на герцога Феррары, который не просто присвоил после Аньяделло спорную область Полезино, но вдобавок и его брат, кардинал Ипполито д'Эсте, оказывал неоценимую, а точнее сказать, совершенно бесполезную помощь Максимилиану в осаде Падуи. Теперь герцогу решили преподать хороший урок, и генерал-капитан флота Анджело Тревизано получил приказ взять эскадру из 17 легких галер и подняться по реке По, опустошая земли Феррары. Тревизано возразил, что опасность, которой подвергнется эскадра, гораздо больше тех разрушений, которые она сможет причинить, но его переубедили. Поднимаясь по реке, он встречал жестокое сопротивление. Затем, возле Полезеллы, в десяти милях от Феррары, он приказал высадить людей и построить выше по течению мощное заграждение из бонов и цепей, чтобы защитить от нападения корабли. Все усилия свела на нет река, разбухшая от декабрьских дождей, которая снесла боны, как раз когда герцог атаковал укрепления. В суматохе, под покровом темноты феррарцам удалось подвезти тяжелые пушки к самому краю воды. Оттуда они в упор принялись расстреливать беззащитные венецианские корабли. Только два корабля смогли избежать гибели. Несчастный Тревизано вернулся в Венецию, предстал перед сенатом и Советом десяти и отправился в трехлетнюю ссылку в Портогруаро.

    Когда папа Юлий II узнал о возвращении венецианцами Падуи, он пришел в ярость. А после неудачной попытки Максимилиана вернуть ее он узнал, что Верона тоже собирается присоединиться к Венеции, а маркиз Мантуи, состоявший в лиге, был взят венецианцами в плен, когда шел с подкреплением. Говорят, папа швырнул тиару на пол и разразился проклятиями, негодуя на святого Петра. Реституция папских земель его ни на йоту не успокоила. Его ненависть к Венеции осталась такой же неутоленной, хотя он и получил от дожа письмо, в котором тот нижайше умолял принять в Риме венецианское посольство из шести человек. Папа согласился, но скоро стало понятно, что сделал он это только для того, чтобы снова унизить республику.

    В начале июля, когда послы прибыли, им, как отлученным, запретили: входить в город до темноты, селиться в одном доме и даже видеться между собой по служебным делам. Никакие привилегии или даже просто правила приличия, действующие в отношении иноземных послов, их не касались. Только один из них удостоился аудиенции — некий Джироламо Дона, которого папа знал прежде. Но и эта аудиенция быстро превратилась в обличительную речь разгневанного Юлия II. Неужели венецианцы действительно решили, что церковными запретами можно пренебречь только потому, что они вернули себе несколько городов, на которые к тому же не имели права? Он не даст им прощения до тех пор, пока не будут выполнены условия Камбрейской лиги и венецианцы с веревками на шеях не падут перед ним на колени. Напоследок он протянул Дона документ, в котором были изложены его требования. Впоследствии Сануто описал его как «дьявольский и позорный». Когда этот документ доставили в сенат, к нему там отказались прикасаться. «Скорее мы пошлем пятьдесят послов к туркам, чем примем такие условия», — выкрикнул в гневе сын дожа, Лоренцо Лоредан.

    Это была не пустая угроза, и возглас Лоредана никого не удивил. Все прекрасно понимали, что недавние успехи лишь подняли боевой дух, но на долгосрочные перспективы особенно не повлияли. Лига оставалась в силе, ее враждебность не угасала. Императора временно удалось осадить, но его армия никуда не делась, и вскоре он, конечно, вернется, чтобы отвоевать свою честь и репутацию. Французы в Милане тоже держали оружие наготове. А Венеция по-прежнему оставалась одна, ее армия разбита и рассеяна, ее казна опустела, большая часть ее доходов с terra firma прекратила поступать, и не нашлось ни одного друга, который поддержал бы ее. Выбора не оставалось: если христианские государства ополчились против нее, пришлось обратиться к туркам.

    Решение было принято 11 сентября. Венеция обратилась к султану, отметив, что лига создана как против Венеции, так и для противодействия ему. Султана попросили прислать войско, такое большое, какое возможно, а также одолжить не менее 100 000 дукатов. Его также попросили уменьшить закупки флорентийской и генуэзской одежды, чтобы доходы от этих сделок не поддерживали лигу. Для государей Запада, когда они узнали об этом воззвании, оно стало лишним доказательством безбожия венецианцев, хотя это было жестом отчаяния, и виноваты в этом были сами же государи. В европейском политическом мышлении того времени, когда самое христианство боролось за выживание, произошел переворот: христианские лидеры во главе с папой решили уничтожить государство, которое долгое время служило первой линией обороны. Теперь и вовсе его вынудили обратиться к врагу.

    Но султан ответил молчанием. И хотя новый король Англии, Генрих VIII, выказывал явные признаки симпатии к Венеции, он тоже не мог оказать материальной помощи.

    Гибель речного флота Тревизано стала новым ударом, и к концу года республика больше не могла продолжать борьбу. 29 декабря было решено принять условия папы. Это было жестоко — Венеция полностью подчиняла себя Святому престолу. Она лишалась традиционного права назначать епископов и священников в пределах своих владений, судить их в своих судах, облагать их налогами, не спрашивая папского согласия. Лишалась она и своей юрисдикции над подданными папы, находящимися на ее территории. Папа получал полную компенсацию за все расходы по возвращению своих земель и за все убытки, которые он понес из-за того, что эти земли находились во владении Венеции. Адриатическое море становилось свободным от пошлин, которые Венеция взимала за проход судов через него. И наконец, в случае войны с турками, республика обязана была предоставить не менее пятнадцати галер.

    Никто не ожидал, что венецианцы, несмотря на свое бедственное положение, легко смирятся с этими условиями. Когда необходимую резолюцию представили сенату, тот ее отклонил. Даже со второго раза она едва набрала необходимый минимум голосов. После месяца переговоров от папы Юлия удалось добиться только двух ничтожных уступок: от пошлины в Адриатике освобождались только папские подданные, и обязательство предоставить галеры было дано только на словах, чтобы лишний раз не бросать вызов султану.

    Так было достигнуто согласие, и 24 февраля 1510 года папа Юлий II воссел на специально построенном троне перед центральным входом собора Святого Петра. Вокруг него расположились двенадцать кардиналов. Все пятеро венецианских послов, одетых в алое (шестой за несколько дней до этого умер), встали перед ним, поцеловали его туфлю, затем преклонили колени на ступенях. Глава посольской миссии Доменико Тревизано произнес формальную просьбу от имени республики об абсолюции, и епископ Анконы зачитал полный текст соглашения. Должно быть, посланникам больнее всего было выслушивать его не столько потому, что он содержал признание Венеции в грехах, за которые она была отлучена. Голос епископа, к счастью, был так тих, что произнесенное им едва можно было разобрать. Скорее из-за того, что чтение длилось целый час, в течение которого послы должны были оставаться на коленях. С трудом поднявшись, они получили двенадцать розг для бичевания от двенадцати кардиналов. Реальное бичевание милостиво исключили из церемонии. Затем они поклялись соблюдать условия договора, еще раз поцеловали туфлю папы, и тот, наконец, пожаловал им отпущение. Только тогда двери собора отворились, и все вместе проследовали к местам для моления у горнего места. Затем месса продолжилась в Сикстинской часовне. Один лишь папа не пошел к мессе. Один из венецианцев писал в своем отчете про папу, что тот «никогда не выдерживал длинных богослужений».

    Венеция капитулировала — но только когда уже не оставалось другого выхода. Этот факт отражен в правительственных документах. В тот самый день, когда послы получили полномочия подписать соглашение от имени республики, Совет десяти подавляющим большинством голосов (13 против 2) принял официальное заявление о том, что Венеция от рук папы претерпела незаслуженные гонения и подчинилась несправедливым требованиям не по доброй воле, но по принуждению — «силой, страхом и угрозами». Следовательно, она не связана этими обязательствами и оставляет за собой право предоставить другие условия договора папе, «когда он будет лучше осведомлен и не будет испытывать враждебности», либо его преемникам.

    Посланники, как и папа Юлий II и кардиналы, не могли знать того факта, что они послужили всего лишь инструментом для официального подтверждения, а условия, которые зачитывались так долго и болезненно, их собственное правительство аннулировало и нарушило еще за три недели до этого.

    Новости о восстановлении согласия венецианцев с папой не слишком обрадовали членов лиги. В частности, Франция сделала все, чтобы этого не произошло, и на церемонию абсолюции послы Франции, Священной Римской империи и Испании не явились, хотя они находились в это время в Риме. Юлий II не делал попыток выйти из лиги, но, говорят, он похвалялся, что, даровав Венеции отпущение, он всадил кинжал в сердце короля Франции. Это лишний раз доказывает, если здесь вообще нужны доказательства, что теперь он рассматривал Францию, а не Венецию главной помехой своей политике в Италии. Фактически, он поменял сторону.

    В марте 1510 года венецианский сенат рассматривал, как бы получше включить папу в предполагаемый альянс с Англией и Шотландией, а сам Юлий поссорился со своим бывшим союзником, герцогом Альфонсо Феррарским, потому что его тревожили и раздражали потакания герцога французским интересам.

    Но с наступлением весны французы снова выступили в поход. Их поддержали герцог Ангальтский и герцог Альфонсо. Союзники надеялись соединиться с силами Максимилиана и решить дело в Венето раз и навсегда. Однако, Максимилиан не смог выступить, но даже без него объединенная армия превосходила венецианскую. В Венеции были свои проблемы — в январе в Лониго умер Питильяно, а замену ему найти было нелегко. В качестве временной меры командование доверили проведитору Андреа Гритти. Но его изобретательность, храбрость и боевой опыт не могли перевесить того факта, что, являясь чиновником, он был человеком преимущественно штатским, а значит, не имел достаточного авторитета в наемных войсках.

    Но, так или иначе, сомнительно, чтобы даже величайший генерал-кондотьер смог остановить наступление французской, немецкой и феррарской армий, которые, встретившись к югу от Леньяго, быстро заняли Эсте и Монтаньяну и прорывались к Виченце с севера. Андреа Гритти не смог организовать серьезного сопротивления и отступил на восток. 24 мая герцог Ангальтский ввел своих людей в город. Второй раз за год жители Виченцы были вынуждены признать императора своим повелителем.

    Они сделали это не очень охотно. Они знали, что герцог Ангальтский зол на них и обижен за недавнее поражение.

    Теперь он на них отыграется. Многие из горожан бежали вместе со своими женами, детьми и самым ценным из имущества в Падую или Венецию. Те же, что остались, не могли заплатить жестоких штрафов, которые на них возложили. В довершение всех бед по улицам теперь шатались пьяные германские наемники, расхищая и грабя все, до чего могли дотянуться. Начался новый исход жителей, во время которого больше тысячи беженцев нашли приют в огромной пещере, глубоко уходящей в гору Монте-Берико. Лучше бы они остались в Виченце. Вскоре банда французских наемников открыла их убежище и в поисках поживы приказала всем выйти. Они отказались, и тогда французы разожгли у входа в пещеру большой костер и наполнили ее дымом. Пишут, что один мальчик нашел трещину в скале, через которую поступало достаточное количество воздуха. Это его спасло, а все остальные задохнулись, их тела раздели и унесли все ценное, что нашлось в пещере.

    Справедливости ради следует добавить, что когда об этой жестокости узнали во французском лагере, виновных жестоко наказали. Знаменитый рыцарь Баярд — тот самый рыцарь без страха и упрека, который принял участие в главных французских кампаниях в Италии со времен прихода Карла VIII в 1494 году — повесил двоих предводителей перед входом в эту пещеру. И наказали не только их. Но злодеяние совершилось. Весть о нем облетела Северную Италию, и отношение к пришельцам переменилось. Престиж Франции потерпел такой урон, от которого она еще не скоро оправилась.

    Но урон Венеции, потерявшей Виченцу, а через две недели и Леньяго, был гораздо серьезнее и не предвещал ничего хорошего. Войска лиги, с Максимилианом или без него, были сильны. Их скорость и натиск — ужасающи, боевой дух высок. Собственная армия Венеции, в которой не хватало ни солдат, ни командиров, отступала. Кампания едва началась. Какие поражения принесет она, прежде чем закончится? Конечно, следующей целью станет Падуя. Если Падуя падет, каковы шансы удержать берега лагуны? А если они отойдут врагу, останется ли неприкосновенной сама Венеция, как было в прошлые века? За последние 20 лет она уже получила неизлечимые раны — лишилась торговли с Востоком и собственной империи на западе. Если честь свою она сохранила (более или менее), то репутация пострадала. Финансы находились в критическом состоянии, и перспектив улучшения не предвиделось. Враг стоял у ворот, на что же было надеяться?

    Но даже теперь обычный, неискушенный посетитель города не заметил бы неладного. Никогда Венеция не выглядела более величественно. Самый темный период истории, ту мучительную декаду, когда республика находилась в шаге от гибели, венецианский гений встретил в своем расцвете.

    В это же время Венеция превратилась в интеллектуальный центр Италии. Прошло тридцать лет с тех пор, как дож Кристофоро Моро выдал в 1490 году первую лицензию на печатание книг. Теперь в городе печаталось больше книг, чем в Риме, Милане, Флоренции и Неаполе, вместе взятых. Еще в 1490 году репутацию города как центра книгоиздания поднял великий печатник и гуманист Теобальдо Пио Мануцио, более известный как Альд Мануций, который поселился в Венеции. Установив свои прессы на площади Сан-Августино, он посвятил себя делу, занявшему его последующие 25 лет: редактированию, печати и публикации полного канона греческой классической литературы. Издательство называлось «Академия ди Альдо», оно объединяло виднейших ученых того времени. В течение нескольких месяцев в него входил даже Эразм Роттердамский, ставший близким другом семьи Мануцио (хотя он и находил их обеды несъедобными). Успех предприятия был таков, что до своей смерти в 1515 году Альд выпустил под своим фирменным знаком с дельфином и якорем не меньше 28 изданий греческой классики. Благодаря ему книги стали доступны не только богатым. Они продавались дешево и в таких количествах, которые до этого и представить себе было нельзя. Немецкие и фламандские купцы быстро наладили экспорт книг в Северную Европу. За годы Камбрейской лиги бедствия, которые терпела республика, никак не сказались на ее активности.

    И конечно, венецианцы, богатые и бедные, образованные и невежды, не забывали веселиться. Как замечает в своем дневнике Джироламо Приули, карнавал 1510 года праздновался с такими многочисленными увеселениями, фейерверками и маскарадами, будто в город вернулся золотой век. На праздновании свадьбы Франческо Фоскарини ди Николо и дочери Джованни Вениеро, главы Совета десяти, за ужин сели 420 гостей, затем последовал причудливый бал-маскарад с певцами и танцорами, театральными представлениями, шутами и акробатами. Все это продолжалось, пока не поднялось солнце.

    Одежда горожан становилась все более и более богатой, несмотря на периодически принимаемые правительством законы против чрезмерной роскоши. Неоднократно историки последующих времен предполагали, что венецианцы, купаясь в роскоши и удовольствиях, пытались таким образом бороться с отчаянием и забыть о тех неприятностях, которые происходили вокруг. Но такое мнение совершенно не вяжется с традиционным характером этого народа. Они ничего не забывали и не пытались это сделать.

    Когда 16 мая 1510 года ужасный шторм выбил большое стекло в окне зала Большого совета во время заседания сената, собравшегося там из-за страшной жары, и одновременно сломал крыло у льва святого Марка, сидящего на колонне Пьяццетты, многие (в том числе и Марино Сануто) поспешили увидеть этом страшное знамение грядущей катастрофы. Но праздникам венецианцы всегда отдавали должное. На протяжении всей своей истории они любили красоту и торжественность, и никогда этого не стыдились. Потеря империи, прекращение торговли, даже гибель их любимой республики — все эти ужасные события не казались достаточной причиной сменить вековые обычаи. Напротив, если Венеции предстояло погибнуть, она предпочитала погибнуть как жила — прекрасно, во всем своем блеске.

    Но Венеция не погибла. Альянс против республики неожиданно распался. Максимилиан попросту никуда больше не вмешивался. Король Людовик был основательно выбит из колеи произошедшей в мае смертью кардинала д'Амбуаза, своего ближайшего советника и главного вдохновителя итальянских походов.

    Однако наиболее яростным разжигателем войны был римский папа и он в разгар лета 1510 года резко поменял политику Ватикана, определив новые приоритеты. Его счеты с Венецией были сведены, теперь наступил черед Франции.

    По всем критериям действия папы Юлия II были недостойными. Подбив французов выступить против Венеции и бессовестно используя их ради собственных целей, он не позволил им получить награду, которую сам же пообещал. Напротив, он ополчился против них со всей яростью и злобой, которую прежде проявлял по отношению к венецианцам. Не довольствуясь этим, папа также начал новые переговоры с императором Священной Римской империи, пытаясь восстановить Максимилиана против своих бывших союзников. Слова папы, которые постоянно вспоминают защищающие его потомки, о том, что конечной целью его политики было освобождение Италии от чужеземных завоевателей — в чем, кстати, папа особенно не преуспел, — были бы гораздо убедительнее, если бы Юлий II не пригласил в Италию европейские армии всего лишь для усмирения какого-то одного итальянского города, каким бы большим и влиятельным тот ни был.

    Была и другая причина для столь внезапной смены политического курса — впервые имея в своем распоряжении сильное Папское государство, теперь Юлий II был решительно настроен расширить его границы путем аннексии герцогства Феррара. Герцог Альфонсо д'Эсте в течение прошлого года был, несомненно, полезен, но затем он стал не многим более, чем агент французского короля, причем связи герцога Феррарского с королем Франции тем больше укреплялись, чем больше отдалялся от них папа. Герцогская солеварня в Комаккьо была прямым конкурентом для папской солеварни в Червии. А будучи мужем Лукреции Борджиа, герцог являлся зятем Александра VI — в глазах папы Юлия II одного этого было более чем достаточно, чтобы его уничтожить.

    Очевидным остается факт: если ранее Юлий II был главным инициатором унижения и ослабления Венеции, то теперь он внезапно стал ее избавителем. Папа не только выступил тем могущественным защитником, которого Венеция так отчаянно искала, но сделал это по собственной инициативе. Венеция больше не являлась главным действующим лицом. В основном это была война между папой и королем Людовиком, где задачей Венеции было теперь всего лишь предоставить всю возможную помощь своему неожиданному новому союзнику.

    Их первое совместное предприятие, попытка в июле с помощью объединенных сил флота и армии выбить французов из Генуи, закончилось неудачей; но к тому времени венецианская армия в Венето и Полезине уже почувствовала преимущества нового руководства. Слухи, что армия из 15 000 швейцарцев, которых папе удалось нанять в мае, по пути на Феррару собирается захватить Милан, послужили причиной стремительного возвращения Шомона с большей частью его армии к Милану. И хотя герцог Ангальтский и часть французских войск остались и продолжали оккупацию занятых территорий, у них больше не было достаточных сил, чтобы помешать венецианцам вернуть большинство городов в Тревизано. Тем временем папа, ничуть не обескураженный неудачной попыткой отобрать у французов Геную, в ожидании швейцарцев продолжал борьбу против своих врагов с помощью двух других средств, все еще имеющихся в его распоряжении, — дипломатии и церкви. Сначала, чтобы нанести удар по Франции, а также склонить на свою сторону Испанию, он признал Фердинанда Арагонского королем Неаполя, оставив без внимания давние притязания короля Людовика. Несколько недель спустя папа распространил по всему христианскому миру буллу, в которой Юлий II предал анафеме и отлучил от церкви герцога Феррарского.

    Все это оказало благотворное воздействие на боевой дух венецианцев. В начале августа синьория наконец утвердила назначение Лучо Мальвеццо, представителя прославленного семейства кондотьеров из Болоньи, командующим вооруженными силами; в том же месяце венецианцам удалось отвоевать большую часть Венето, включая Виченцу; и уже к началу сентября они погнали герцога Ангальтского, чья армия к этому времени настолько уменьшилась, что ему не оставалось другого выхода, кроме как временно отступить, до ворот самой Вероны. Если бы Мальвеццо атаковал этот город немедленно, до того как защитники подготовились к осаде, он бы легко его захватил. Но он промешкал две недели, и шанс был упущен. Наступление на Феррару объединенных венецианской и папской армий было также остановлено у стен города. Но Венеция могла поздравить себя с годом, который был если и не во всех отношениях победоносным, то, по крайней мере, более обнадеживающим, чем могли ожидать ее граждане.

    Папа Юлий также питал большие надежды на будущее. Швейцарцы, которых он вынужден был нанять, очень сильно разочаровали его; когда они, наконец, прибыли в Ломбардию, несколько их командиров, щедро подкупленных Шомоном, почти сразу же вернулись обратно через Альпы, тогда как остальные заявили, что их наняли для защиты папской особы, а не для войны с императором и королем Франции. С другой стороны, объединенные папские и венецианские силы под командованием племянника папы герцога Урбино 17 августа без усилий взяли Модену, и хотя Феррара была хорошо укреплена, у папы было достаточное основание надеяться, что она не сможет долго выдерживать хорошо организованную осаду. Папа, твердо решивший присутствовать в момент своего триумфа, в конце месяца покинул Рим и, без спешки передвигаясь на север, в конце сентября прибыл в Болонью.

    Жители Болоньи приняли его холодно. В начале октября сеньор де Шомон двинулся из Ломбардии на юг. К 18 октября он был в трех милях от городских ворот.

    Папа Юлий, прикованный к постели лихорадкой, находясь, в сущности, во вражеском городе (жители Болоньи были на грани открытого восстания из-за скверного управления папского ставленника, кардинала Франческо Алидози) и понимая, что располагает не более чем тысячей своих сторонников, на которых он мог бы надеяться, считал себя обреченным. И он уже начал мирные переговоры с французами, когда в одиннадцатом часу прибыло подкрепление с двух сторон одновременно — венецианская легкая кавалерия и страдиоты, отряд из Неаполя, посланное королем Фердинандом в качестве благодарности за недавнее признание папой его титула. Папа тотчас же вновь преисполнился отваги. И речи о мирных переговорах больше не было. Шомон, который в последний момент не посмел поднять руку на папскую особу, согласился увести войска — решение, которое не помешало Юлию отлучить его от церкви, как только он отошел.

    Во время зимней камапании 1511 года папские войска осадили замок Мирандола. Из-за болезни де Шомона французские войска не успели на выручку, и Мирандола пала. В феврале попытка де Шомона освободить Модену провалилась, и 11 марта он скончался от болезни, не дожив всего 7 часов до получения письма от папы, в котором тот отменял приговор об отлучении де Шомона от церкви.

    В середине мая преемником де Шомона стал Джан Джакомо Тривульцио — итальянский кондотьер, перешедший на сторону французов и ставший маршалом Франции. В середине мая он возглавил второй поход на Болонью, и при его приближении жители восстали, увидев возможность раз и навсегда освободиться от ненавистного кардинала Алидози. Кардинал в панике бежал, не предупредив о приближении французов ни герцога Урбино, стоявшего неподалёку с папскими войсками, ни также находящихся неподалёку венецианцев.

    23 мая 1511 года Тривульцио с триумфом вошёл в Болонью; папская и венецианская армии с трудом смогли выбраться, потеряв часть обоза. Герцог Урбино, на которого папа возложил вину за потерю города, лично убил в Равенне кардинала Алидози; свита Алидози не решилась вмешаться, думая, что герцог действует по приказу папы. Тем временем Тривульцио захватил замок Мирандола. С падением Болоньи и Мирандолы для французских войск открылась дорога к церковным землям в Романье. Все труды Юлия II за последние восемь лет были уничтожены. В довершении всего, будучи в Римини, папа обнаружил воззвание, прибитое к двери церкви Санто-Франческо и подписанное девятью его собственными кардиналами, и поддержанное императором Максимилианом и французским королём Людовиком, в котором провозглашалось, что первого сентября в Пизе соберётся Всеобщий церковный собор, чтобы расследовать и исправить злоупотребления его понтификата.

    Идея церковного собора в Пизе оказалась дискредитированной. Четверо из девяти кардиналов, которые считались инициаторами собора, заявили, что с ними эта идея даже никогда не обсуждалась, и что они не будут в этом участвовать. Затем папа Юлий объявил, что он сам созовёт должным образом учреждённый собор в следующем мае.

    Участники лиги начали готовиться к кампании 1512 года. Французский король тоже не терял времени и назначил главнокомандующим французскими войсками в Италии одного из выдающихся полководцев эпохи — своего племянника Гастона де Фуа. В феврале 1512 года отряд под командованием де Фуа стремительно выступил из Милана и отразил попытку папской армии (в основном состоявшей из испанских войск, которые возглавлял Рамон де Кардона, испанский вице-король Неаполя) отбить Болонью. Граждане Брешии и Бергамо решили воспользоваться уходом французской армии и вернуться под власть Венеции, однако де Фуа, стремительно вернувшись обратно (и по пути уничтожив пытавшееся остановить его венецианское войско), оказался под стенами Брешии быстрее, чем на укрепления смогло прийти достаточно защитников. Брешиа была взята штурмом, предводитель восставших был публично обезглавлен на городской площади, а город был отдан на пятидневное разграбление, во время которого французские и немецкие войска устроили такую резню, что понадобилось ещё три дня, чтобы убрать с городских улиц 15 тысяч трупов. Чтобы избежать подобной участи, Бергамо поспешно заплатил 60 тысяч дукатов, чем и закончилось восстание.

    Не давая врагам передышки, де Фуа вернулся в Милан, набрал свежие войска и снова выступил в поход. С 25-тысячной армией он направился прямо на Романью, куда сторонники папы вернулись после своего последнего поражения. Де Кардона ожидал прибытия 6 тысяч швейцарских наёмников, а также вступления в войну Англии, и потому всеми силами стремился избежать боя; по этим же причинам де Фуа всеми силами стремился к сражению. В начале апреля французские войска подошли к Равенне и осадили город. Де Кардона не мог позволить захватить столь важный город прямо у него под носом, и 11 апреля 1512 года состоялось сражение. Битва происходила на болотистой равнине, возможности для манёвра не было, и сражение превратилось во взаимную резню. Когда папские солдаты, наконец, бежали с поля боя, то потеряли около 10 тысяч человек, не говоря об артиллерии и имуществе. В руках французов оказались также несколько испанских военачальников. Однако победа была для французов пирровой: только пехота потеряла свыше 4 тысяч человек, из пятнадцати германских командиров погибло двенадцать, и погиб сам Гастон де Фуа.

    Новым командующим французскими войсками стал Жак де ла Палис, который был гораздо более осторожным. Заняв Равенну (где разгул насилия превзошёл даже резню в Брешии), он вернулся в Болонью и стал там дожидаться дальнейших распоряжений.

    Когда новости о битве достигли папы Юлия, он, предполагая немедленное наступление французов на Рим, приготовился к бегству. Однако незадолго до отъезда он получил письмо от своего легата, находившегося во французском плену. Кардинал де Медичи писал, что французы понесли столь же тяжёлые потери, что и Лига, что они устали и деморализованы гибелью их предводителя, что их новый командир отказывается двигаться с места без дальнейших распоряжений и подтверждений своих полномочий из Франции. Юлий тут же воодушевился и направил все усилия на организацию запланированного на следующий месяц церковного собора. 2 мая начался Латеранский собор, который официально объявил соборы, проводившиеся в Пизе и Милане, незаконными, а их участников — еретиками.

    В тот же самый день, когда папа выступил против еретического собора, он также объявил о присоединении к Священной лиге императора Священной римской империи.

    Максимилиан приказал всем подданным Священной Римской империи, сражающимся на стороне французов, немедленно вернуться домой под страхом смертной казни. Поскольку часть армии Ла Палиса и так была отозвана, чтобы предотвратить угрозу вторжения Генриха VIII, поспешный уход его германских наёмников поставил его в смешное положение: теперь он стал полководцем без армии. К началу июля 1512 года папа не только вернул все свои владения, но даже расширил их за счёт включения Пармы и Пьяченцы; в Милане снова воцарился герцог из семьи Сфорца — Массимилиано; даже Генуя объявила об обретении независимости и избрала нового дожа. Ла Палис не имел иного выбора, кроме как вернуться во Францию с остатками своей армии.

    Французы были изгнаны; но было бы чересчур самонадеянно полагать, что победившие члены лиги смогли бы поделить завоеванное и не перессориться между собой. Уже в начале июля папа всех взбудоражил, когда, не удовлетворясь принесением присяги и изъявлением покорности герцога Феррарского, который прискакал в Рим и простерся ниц пред папским троном, прося отпущения грехов, объявил о своем намерении включить целое герцогство в Папскую область. Герцог Альфонсо, несмотря на свою слабость, гневно отказался и получил поддержку от нескольких давних врагов, включая короля Испании. «Италия, — по словам короля, — не должна попасть под власть еще одного тирана, и папа не должен править ею по своей воле». Юлий был вынужден отказаться от своих требований; но было множество еще не решенных вопросов, и в попытке их урегулировать в августе была организована встреча представителей лиги в Мантуе.

    Между союзниками начался спор о дележе добычи. Максимилиан был не склонен уступить ни пяди из тех земель, которые он считал имперскими — в числе которых оказались такие города как Верона, Виченца, Падуя, Тревизо, Кремона и Брешиа.

    Но Венеция больше не была сломленной, деморализованной республикой, как четыре года назад; теперь, выступая как сильный союзник, венецианцы объявили претензии императора неприемлемыми. Эти города, возражали они, являются жизненно необходимыми для венецианской торговли и тем самым для выживания самой Венеции. Оказавшись в руках врагов, они могут быть использованы, чтобы блокировать ей доступ к альпийским перевалам и даже в какой-то мере к западной Ломбардии. Папа в попытке выступить посредником предложил, что, если венецианцы откажутся от двух больших городов, они могут удержать остальные города при условии уплаты ежегодной дани; но это предложение также было решительно отвергнуто, не просто из-за предложенной к выплате суммы (его святейшество упомянул об уплате 2500 фунтов золотом в качестве первоначального взноса и об уплате в дальнейшем 300 фунтов ежегодно), но потому что Венеция отказалась ставить себя в положение постоянного данника для кого бы то ни было.

    Таким образом, пока тянулись споры в Мантуе, ситуация начала проясняться. Пока все члены Священной лиги были заняты тем, что добивались значительных приобретений для себя — Парма и Пьяченца для папы, Верона и Виченца для императора, Неаполь для испанского короля, — Венеция, на которую пришлась большая доля расходов лиги, была отодвинута в сторону и даже оказалась в опасности потерять многое из того, чем владела прежде. На это также незамедлительно указали венецианские представители; но в ответ папа только вышел из себя и стал угрожать. «Если вы не примете наши условия, — кричал он, — мы все вновь объединимся против вас». Другими словами, могла быть возрождена Камбрейская лига.

    Венеция чувствовала, что с ней не только несправедливо обошлись, но что она окажется в изоляции и в опасности. В таких обстоятельствах было неудивительно, что она обратилась к единственной державе, которая ей не угрожала и кому она даже могла что-то предложить. Венеции даже не потребовалось проявлять инициативу; в последние шесть месяцев или более король Людовик неутомимо добивался ее дружбы, пытаясь разъединить республику со Священной лигой. И осенью 1512 года ему это удалось. Переговоры, которые с венецианской стороны были поручены Андреа Гритти и Антонио Джустиниани, продолжались до начала 1513 года. В течение этого времени папа подписал новое соглашение с императором, в котором гарантировал исключение Венеции из любого мирного соглашения, которое могло бы быть заключено, а также принять меры как духовного, так и светского характера против нее. Он даже выпустил папское послание, упрекающее республику за ее поведение, хотя, к разочарованию Максимилиана, он не стал отлучать город от церкви. Но Венецию было не запугать. Туда и обратно сновали гонцы между Риальто и французским двором в Блуа, где 23 марта 1513 года наконец был подписан новый договор о союзе. Оба государства договорились выступать вместе для взаимной защиты от любых врагов, которые будут угрожать кому-либо из них, «даже если этот враг будет блистать величайшим титулом». Если король Франции пожелает вернуть Милан или если республика вознамерится вернуть свои бывшие владения, обе стороны будут совместно преследовать свои цели, и их основная задача — восстановить политическую ситуацию, которая была предусмотрена соглашением 1499 года, в соответствии с которым Венеция удержит Кремону и значительные территории в Ломбардии до Адды на западе.

    В течение всего лишь четырех лет трое главных участников войны Камбрейской лиги поучаствовали во всех возможных союзах. Сначала Франция объединилась с папой против Венеции, затем Венеция и папа выступили против Франции; теперь Венеция и Франция объединились против папы и, на деле, против всех остальных.

    21 февраля 1513 года в возрасте семидесяти одного года в Риме скончался от лихорадки папа Юлий II, всего лишь месяц спустя после подписания последнего соглашения в Блуа,

    4 марта кардиналы, как и положено, собрались в маленькой капелле — единственном, что осталось от собора Святого Петра, чтобы избрать его преемника. Страже конклава показалось, что выборы проходят слишком медленно. Дабы ускорить события, кардиналам сократили рацион сначала до единственного блюда, а затем их перевели исключительно на вегетарианскую диету; и даже тогда прошла целая неделя, прежде чем кардиналы объявили о своем выборе: кардинал Джованни Медичи, который принял имя Льва X.

    Новому папе было тридцать семь лет. Он был несметно богат, безмерно могуществен (его семье после восемнадцатилетнего изгнания была возвращена власть над Флоренцией по решению Мантуанского конгресса в 1512 году) и демонстрировал еще большую склонность к пышности и великолепию, чем его отец Лоренцо. Коронационная процессия Льва X превзошла все коронации, когда-либо проходившие в Риме.

    Но он был мирным человеком, искренне потрясенным резней в Равенне, свидетелем которой ему довелось стать; и мир был единственным, чего теперь страстно желали римляне, как духовенство, так и все остальные. Венецианцы также стремились к миру. Дож Лоредан сразу же послал Льву X поздравления со вступлением на престол и вскоре после этого отправил ему официальное приглашение присоединиться к Блуазскому соглашению. Но папа, несмотря на склонность к миролюбию, знал, что французы, однажды вернувшись в Милан, будут настаивать на возвращении им Пармы и Пьяченцы, от которых его собственный престиж никогда не позволит добровольно отказаться так скоро после их завоевания его предшественником. Отклонив это предложение, папа благоразумно возобновил союз с Максимилианом и стал спокойно ожидать нового вторжения французов.

    В начале мая многочисленная армия под командованием двух ветеранов итальянских войн времен Карла VIII, Джан Джакомо Тривульцио, которому было уже шестьдесят пять лет, и Людовика, сеньора де Ла Тремуйля, вступила в Италию. Также 15 марта Бартоломео д'Альвиано, герой битвы при Аньяделло, облаченный в великолепный костюм из золотой парчи и сопровождаемый челядью в красно-белых ливреях, был препровожден во Дворец дожей и оттуда в базилику Сан Марко, где Леонардо Лоредан вручил ему священное знамя Святого Марка. Затем д'Альвиано вместе с армией направился в Ломбардию, куда прибыл почти одновременно с французами. Там их ожидал более теплый прием, чем они смели надеяться. Массимилиано Сфорца, меньше года просидевший на миланском троне, уже полностью лишился популярности у своих подданных, которых возмущали как его расточительность, так и полчища швейцарских наемников, на клинках которых держалась его власть. Теперь даже с помощью швейцарцев ему не удалось предотвратить утрату своих новых владений, в конце концов только два города остались верны — Комо и Новара.

    Французская армия двинулась на Новару, и гарнизон, состоявший из 7000 человек Сфорца, поспешил укрыться в городе. Если бы все шло как обычно, то последовала бы осада, и Новара, скорее всего, не устояла бы; но в ночь на 6 июня, когда Ла Тремуйль все еще занимался приготовлениями, швейцарцы решились на упреждающую атаку и напали на лагерь французов, расположенный в одной-двух милях к востоку. Это было исключительно смелое решение: швейцарцев было, по крайней мере, втрое меньше, у них не было лошадей или артиллерии, тогда как французы обладали и тем и другим. Правда, от их кавалерии было не много пользы — земля была мягкой и топкой, и, более того, в темноте лошадям мешали траншеи, которые выкопали сами французы. Французская артиллерия сначала нанесла атакующим серьезный урон, но тем чудом удалось не сломать строй во время наступления, и очень скоро они захватили пушки и повернули их против французов. Те, поняв, что разбиты, впали в панику и бежали, почти не останавливаясь, пока не достигли Альп. Нашествие завершилось. Массимилиано Сфорца, чья репутация была восстановлена, вернулся в Милан; и те города, которые еще недавно перешли на сторону врага, теперь с восторгом вновь провозгласили его своим господином.

    Венеция снова осталась в одиночестве. Альвиано ни в коей мере не был повинен в поражении под Новарой, которая находилась далеко за пределами земель, на которые претендовала республика. Тем не менее, без своих французских союзников он не мог надеяться следовать их общей стратегии. Сначала Альвиано отошел к Адидже в надежде удержать береговую линию реки; но когда до него дошли сообщения о том, что армия Священной лиги под командованием Кардоны идет на Венето, он поспешил обратно, чтобы оборонять Падую. Таким образом, он спас город; но Кардона пробился к самым берегам лагуны, спалив Фузину, Местре и Маргеру, откуда он даже нанес несколько угрожающих выстрелов по самой Венеции.

    Тем временем дож Лоредан вновь обратился к своим подданным, призывая их делать добровольные пожертвования в казну для спасения республики и, если они являются дееспособными мужчинами, вступать в армию. Так как он лично не сделал ни того ни другого — хоть ему и было семьдесят пять лет, но казалось, что подобный жест был бы весьма уместным, — сначала венецианцы восприняли его обращение довольно равнодушно. Однако когда опасность возросла, все больше молодых венецианцев, как знатных, так и простых горожан, пересекли лагуну и явились в расположение Альвиано, готовые броситься на врага при любой попытке захватить их город.

    Противник, однако же, не предпринял ничего подобного. Снова, как это часто бывало и ранее, Венеция оказалась неприступной. Благодаря двум с половиной милям мелководья город был вне досягаемости для испанских пушек. У Кардоны не было кораблей, он не смог ничего придумать, и спустя один-два дня ему пришлось увести армию обратно. Венецианцы последовали за ним. Теперь они чувствовали себя достаточно сильными, чтобы бросить вызов испанцам, и не желали, чтобы враг целым и невредимым ушел на зимние квартиры. 7 октября 1513 года обе армии встретились под Скио, расположенным в нескольких милях к северо-западу от Виченцы, где ломбардская равнина переходит в альпийские предгорья. Это была тяжелая битва, но, в конце концов, нерегулярная армия Альвиано, состоявшая из добровольцев, несмотря на весь свой энтузиазм, не смогла тягаться с профессионалами Кардоны. Сначала венецианцы отступили; затем внезапно это отступление превратилось в поспешное бегство. Кому-то удалось спастись, но многие, настигнутые испанцами под стенами Виченцы, погибли во время бегства. Проведитор Андреа Лоредан, родственник дожа, был схвачен и хладнокровно убит. Когда эти новости дошли до Риальто, венецианцы от стыда не могли поднять головы.

    После столь пагубного окончания кампании 1513 года перспективы Венеции на следующий год были удручающими, особенно с тех пор как ее единственный союзник, французы, оказались слишком занятыми отражением отрядов Генриха VIII на севере и швейцарцев на востоке, чтобы уделять много внимания событиям в Италии. Но хотя тот год ознаменовался почти непрерывной войной, особенно во Фриули, он не принес убедительных побед. Лев X, в свою очередь занятый Латеранским собором, не возобновлял военных действий, как Юлий II. Максимилиан, как обычно колеблющийся и ограниченный в средствах, не вмешивался. Фактически, ситуация зашла в тупик.

    1 января 1515 года, в очень подходящий момент, в Париже умер Людовик XII. Прошлой осенью, будучи в возрасте пятидесяти двух лет, изнуренный и уже проявляющий признаки преждевременной дряхлости, король женился на принцессе Марии Английской, сестре Генриха VIII. Ей было пятнадцать лет, она была ослепительно красива и обладала такой же неиссякаемой энергией, как и ее брат. Людовик пытался соответствовать юной супруге, но для него усилия оказались чрезмерными, он выдержал всего три месяца.

    Его кузен, зять и наследник, Франциск I, был бы более подходящим супругом для юной Марии. Во время коронации он официально принял титул герцога Миланского, возобновив договор с Венецией; и к июлю в Дофине новый король уже собрал армию, насчитывавшую примерно 50 000 воинов кавалерии и 60 000 солдат пехоты, которую возглавили Ла Палис, Тривульцио и сеньор де Лотрек, двоюродный брат Гастона де Фуа. Это была угроза, которой лига не могла пренебречь. Не меньше четырех армий собрались, чтобы противостоять новому завоевателю: папские силы под командованием брата папы, Джулиано ди Медичи, испанцы Кардоны, миланские войска Массимилиано Сфорца и, наконец, сильный отряд швейцарцев, которые к этому времени были фактическими хозяевами Милана.

    Из этих четырех армий одна — испанцы, направилась к Вероне, чтобы не дать венецианцам соединиться со своими французскими союзниками, тогда как папские силы двинулись к По, чтобы защитить Пьяченцу. Только швейцарцы и миланцы двинулись в горы и заняли позиции у входов в два главных ущелья — Мон-Сени и Мон-Женевр, — через которые, как ожидалось, должна была пройти французская армия.

    Но старый Тривульцио, который, несмотря на долгие годы, проведенные на французской службе, по рождению был миланцем, не зря полвека сражался в Италии. Он не пошел ни одним из предполагаемых перевалов через ущелья и вместо этого проник в Италию через долину Стура; к тому времени, когда швейцарцы осознали, что произошло, он и его армия благополучно были на пути в Милан. Однако Тривульцио не напал на город сразу, предпочтя занять позицию в Мариньяно (современный Меленьяно), расположенном в нескольких милях к югу, по дороге на Лоди и Пьяченцу, в надежде, что венецианцы каким-то образом ухитрятся обойти Кардону и присоединятся к нему.

    Швейцарцы, перегруппировавшись в Милане, решили повторить тактику, которая так хорошо послужила им в Новаре. Как и в прошлый раз, французы превосходили их численно, и у них не было артиллерии; как и в прошлый раз, швейцарцы рассчитывали на скорость, дисциплину и быстроту при прорыве и на остроту своих пик в рукопашном бою. Было далеко за полдень 13 сентября, когда они обрушились на французский лагерь. Французы ожидали нападения и были готовы, на правом фланге у них была тяжелая артиллерия, на левом 12 000 гасконских лучников. Наступая под перекрестным огнем, швейцарцы, чьи доспехи всегда были легкими, чтобы не сковывать движений, несли ужасные потери; но их строй не сломался, и они не остановились, пока неприятель не оказался в досягаемости их страшных пик. Теперь преимущество было у швейцарцев; но наступила ночь, и исход сражения еще не был ясен, когда по взаимному согласию примерно за два часа до полуночи битва прекратилась.

    Сражение возобновилось на рассвете, начавшись с еще одной неистовой атаки швейцарцев. Однако перерыв отнял у горцев победу. Когда французы уже были близки к отступлению, на горизонте появилось облако пыли. Альвиано, ускользнув от испанцев, теперь быстро пересекал равнину. Прибытие венецианцев, свежих и исполненных решимости, воодушевило воинов Тривульцио и придало им новых сил; швейцарцы же поняли, что битва проиграна. Десять тысяч из них остались лежать мертвыми на поле боя; уцелевшие, из которых едва ли не все были серьезно ранены, с трудом вернулись в Милан.

    Но военная слава швейцарских наемников была такова, что первые вести об исходе дела под Мариньяно, дошедшие до Рима, сообщали об их победе. Папа лично отправил послание Марино Дзорци, венецианскому послу, в котором даже не пытался скрыть удовлетворения. Только на следующее утро Дзорци получил письма от своего правительства с известиями об истинном положении дел.

    Битва при Мариньяно была последним значительным событием в долгой и утомительной войне, которая окончилось победой Камбрейской лиги. 4 октября французы официально вступили во владение Миланом. Два месяца спустя Лев X и Франциск I встретились в Болонье и заключили соглашение, по которому папа неохотно отказался от Пармы и Пьяченцы — не говоря уже о возвращении Модены и Реджо герцогу Феррарскому — в обмен на невмешательство французов в его предполагаемый захват герцогства Урбино, этот город он желал отдать своему племяннику Лоренцо.

    В августе 1516 года согласно Нуайонскому договору внук Фердинанда и Изабеллы Карл I Испанский — в недалеком будущем император Карл V— заключил сепаратный мир с Франциском I, признавая его права на Милан в обмен на признание французами претензий Испании на Неаполь. И в декабре того же года в Брюсселе старый Максимилиан — после еще одного полностью безуспешного похода с целью вернуть Милан, когда он повернул обратно, даже не дойдя до города, — также пошел на уступки, отдав Венеции в обмен на оплату в рассрочку все те земли, которые были ему обещаны в Камбре. Он колебался только по поводу Вероны, утверждая, что честь империи просто не позволяет ему отдать ее венецианцам напрямую; но наконец, даже этот трудный вопрос был решен. Он отдавал город своему внуку Карлу Испанскому; Карл передавал его французам, а они, в свою очередь, передали бы его республике, вместе со всеми остальными исконными венецианскими землями в Северной Италии (кроме Кремоны), которые занимали сами французы.

    Так сложилось, что восемь лет спустя после того, как Камбрейская лига угрожала Венеции полным уничтожением, те же самые силы, что изначально создали Камбрейскую лигу, объединились, чтобы вернуть республике почти все ее прежние владения и еще раз сделать ее главным светским государством Италии. В течение этих восьми лет Венеция сильно пострадала и принесла большие жертвы; но она устояла, и с помощью обычного для себя сочетания успешной дипломатии, искусного управления государственными делами, и прежде всего удачи, ей удалось преодолеть трудности. Также Венеция доказала, что все еще является неприступной. Как бы серьезно ни угрожали ей враги с материка, сам город не пострадал. Жители Венеции, услышав об условиях Брюссельского договора, имели повод поздравить себя — как, собственно, они и поступили.

    В остальном, однако, Венеция никогда не смогла бы остаться прежней. Ее независимость была сохранена и ее владения были ей возвращены, но ее могущество было утрачено. Лишенная своей торговой гегемонии и превосходства на морях, она уже никогда не смогла бы инициировать и воплощать стратегические политические процессы, как в прошлом. В былые дни величия устремления Венеции были постоянно обращены на Восток, к Византии, Леванту, Черному морю и далее — к источнику ее удач и богатства. Теперь республика полностью изменила позицию: по существу, она стала итальянским государством — возможно, не таким, как все остальные, поскольку ее история, традиции, своеобразная форма правления всегда выделяли бы ее среди прочих как нечто особенное и уникальное, — но, тем не менее, итальянским, то есть ориентированным на Запад, скорее сухопутным, чем морским, подверженным тем же политическим перипетиям, что и остальной полуостров, при том что еще совсем недавно она не снисходила до того, чтобы признать себя его частью.

    Вера в свою исключительность была подорвана. Не единожды, когда казалось, что вся христианская Европа поднялась против нее, Венеция оказывалась на краю пропасти. До сих пор ей удавалось спастись; но кто мог бы сказать, чем может закончиться для нее следующий кризис? Достаточно ли для защиты республики рассчитывать на географическое положение, или же, как и всем, стоит рассчитывать на необходимость сохранять равновесие сил в Италии? Может ли оно служить гарантией защиты со стороны итальянских государств в случае, если одно из них попытается подчинить Венецию? Такое вполне возможно, и теперь венецианцы понимали, что будущее процветание, если не сегодняшнее выживание, с этого времени будет зависеть не столько от адмиралов, купцов или кондотьеров, сколько от дипломатов. Так началась великая эпоха венецианской дипломатии — искусства, которое республика постигала с прилежанием и основательностью, проявляемыми ее гражданами всегда в наиболее важных для государства вопросах, и в результате уровень венецианских дипломатов стал легендой во всем цивилизованном мире.

    Это не была дипломатия, с помощью которой заводят союзников. Наоборот, венецианская дипломатия имела тенденцию сеять страх и недоверие, в большой степени опираясь на шпионов и агентов, на скрытность и интригу, на зловещую и таинственную неторопливость Совета десяти. Неудивительно, что с течением веков Венецию окутала — по крайней мере, в умах многих европейцев — атмосфера, которую мы могли бы ассоциировать с самыми мелодраматическими формами трагедии Ренессанса. И мало кто понимал, что венецианские методы дипломатической разведки были столь устрашающими потому, что Венеция сама боялась.

    Пятилетнее перемирие, подписанное в июле 1518 между империей и республикой, еще больше стабилизировало ситуацию, и сложно предположить, сколько продлилось бы затишье, если бы 12 января 1519 года в своем замке в Вельсе, что в Верхней Австрии, не умер Максимилиан Габсбург. Немало усилий он приложил к тому, чтобы империя непременно досталась его внуку Карлу, который благодаря последовательности династических союзов, а также череде неожиданных смертей в возрасте девятнадцати лет оказался повелителем Испании (вместе с Сицилией, Сардинией и Неаполем, не говоря уже о новых американских колониях), Австрии, Тироля, большей части Южной Германии, Нидерландов и Франш-Конте. Однако сами размеры этого гигантского наследства, вместе с опасением, что империя, если позволить ей долгое время находиться в руках одной-единственной семьи, может превратиться в наследственную монархию, стали причиной того, что выборщики склонялись в пользу другого серьезного кандидата, Франциска I.

    Но и европейский государь Франциск I вовсе не был безусловным кандидатом на имперский трон. Если говорить о владениях, он не мог соперничать с Карлом; с другой стороны, французский трон был гораздо более устойчив, его могущество имело более глубокие корни, его возможности были гораздо шире. Более того, в год вступления Франциска на престол победа при Мариньяно принесла ему Милан, а вместе с Миланом контроль над всей Северной Италией вплоть до границ Венеции. Несметное богатство французского короля также представлялось фактором, благодаря которому его кандидатура была предпочтительней, нежели кандидатура Карла, так как все семеро избирателей ясно дали понять с самого начала, что для получения их голосов самым убедительным был бы финансовый аргумент. Кроме этого, у Франциска была поддержка английского короля Генриха VIII и кардинала Вулси, которые тоже были озабочены сохранением баланса сил, и папы Льва X, у которого была самая веская причина — от Рима до границ королевства Неаполь, владения Карла, было всего сорок миль, и папа не хотел такого близкого соседства с императором.

    В течение первых двух месяцев после смерти Максимилиана казалось, что соперники равны; но, в конце концов, деньги, которые Карл сумел получить в долг у крупных немецких банкирских домов — особенно у дома Фуггеров из Аусбурга, — оказались слишком серьезной силой. В последний момент папа Лев изменил решение; и 28 июня 1519 года во Франкфурте Карл был избран на трон своего деда. Для Франциска, который сам выплатил немалые суммы в золотых монетах, поражение стало серьезным ударом его личному и политическому авторитету. Однако противоборство на этом не закончилось. Первый этап, прошедший в канцеляриях Европы, был проигран. Теперь настало время следующего, судьба которого должна была решиться на поле боя.

    Венеция, в отличие от папы, осталась верна своему французскому союзнику. Со времени своего вступления на престол Франциск доказал, что является надежным другом Венеции; ведь главным образом ему она была обязана возвращением своих владений на материке. Республика была бессильна оказать ему существенную помощь в борьбе за императорскую корону, но не видела причин изменить свою политику только потому, что эта борьба окончилась неудачей. Поэтому, когда послы Карла V летом 1521 года обратились к ней с просьбой позволить имперской армии свободно пройти через ее владения, они получили вежливый, но твердый отказ. Договор Венеции с Францией не позволяет дать такое разрешение; республика только может надеяться, что его императорское величество согласится отправить своих воинов другой дорогой, так что она не будет вынуждена выказывать противодействие тем, с кем хотела бы жить в мире.

    Leonardo_Loredan4

    Этот ответ был одним из первых важных заявлений, сделанных Антонио Гримани, который 6 июня был избран семьдесят шестым дожем Венеции после Леонардо Лоредана. Дож Лоредан скончался в возрасте восьмидесяти пяти лет, и его смерть искренне оплакивали, его похороны и погребальная процессия в церкви Санти Джованни э Паоло отличались даже большей величественностью и торжественностью, чем обычно; его надгробие, находящееся справа от алтаря, должно было быть великолепным — несмотря на то, что пришлось прождать еще полстолетия, прежде чем работы по его сооружению были окончательно завершены.

    Leonardo_Loredan7

    Leonardo_Loredan8

    В его правление 29 марта 1516 г. указом венецианского Сената было основано первое еврейское гетто.

    Ваш отзыв

    Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.

  • Новости

  • Династии

  • Правители

  • Артефакты

  • Календарь

    Февраль 2018
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    « Янв    
     1234
    567891011
    12131415161718
    19202122232425
    262728  
  • Метки

    Your browser doesn't support canvas.